Как рассчитать карту бацзы по дате рождения

Ко мне в лавку то и дело приносят один и тот же клочок бумаги. Иногда это салфетка из чайной, иногда оборотная сторона квитанции, а иногда и просто ладонь, на которой шариковой ручкой написано: число, месяц, год. Человек садится за стол, ставит бумажку передо мной и ждёт, что я достану кости, зеркальце или на худой конец лопань с трещиной на лаке. А я достаю очки. И начинаю считать.

Вы, может быть, думаете, что рассчитать карту бацзы — дело тайное, делается при закрытых дверях, на старых счётах, с бормотанием. Сейчас я разочарую вас самым приятным образом. Расчёт карты — это перевод. Вы переводите дату с одного языка на другой, с языка календаря на язык знаков. Ничего тайного в переводе нет, и я полвека занимаюсь именно им.

Только давайте сначала договоримся, что мы переводим, — для тех, кто пришёл к нам впервые. Карта рождения — это запись. Запись того, каким было небо в минуту, когда вы родились: какое время года стояло за окном, какой час дня, какое положение вещей в мире. Всё это можно записать, как счетовод записывает, сколько зерна пришло на склад: тогда-то, в такую-то погоду, такое-то зерно. Только в этой записи зерно — вы.

Записывают не словами, а знаками, и знаков всегда восемь. Отсюда и имя всей грамоты: Ба Цзы (八字, бацзы), что по-нашему так и значит — «восемь знаков». Восемь — потому что время берут четырьмя срезами: год, месяц, день и час. На каждый срез приходится по паре знаков. Четыре раза по два — восемь. Вот и вся арифметика, и дальше сложнее не будет.

С чего начинается перевод, когда бумажка уже лежит на столе? Не с заклинаний и не с того, что написано в небе. С обычного счёта, какому учил меня отец, сельский счетовод. Я беру четыре среза вашего времени — год, месяц, день, час — и для каждого нахожу его пару знаков. Верхний знак в паре зовётся стволом, нижний — ветвью. Ствол похож на дерево, которое тянется вверх, ветвь — на то, что стелется по земле. Четыре пары встают одна под другой, как четыре столбика, — в старину так и говорили: посчитать человеку его столбики. Устройство этой записи я сейчас покажу вам на пальцах, и вы увидите, что бояться в нём нечего.

Откуда взялись эти стволы и ветви? Не из головы мудреца, который однажды всё придумал за чайным столом. Их считали по небу несколько тысяч лет подряд, и всё, что сошлось, повторяли из поколения в поколение. Стволов десять. Ветвей двенадцать. Стволы перебирают по кругу от одного до десяти, ветви — от одного до двенадцати. Сложите эти два колеса рядом, прокрутите их вместе — и одна и та же пара сойдётся снова только через шестьдесят шагов. Поэтому и счёт времени в этом ремесле идёт по шестидесяти. Не потому, что так удобнее, а потому, что так сходятся колесо неба и колесо земли. У меня на рынке был старый приказчик, который говорил про свои счёты: «Колёсики в них не сговариваются — идут, как заведено, и всё тут». Вот и здесь так же.

Вы спросите: а зачем эти пары, если есть обычный календарь с числами? Затем, что календарь говорит одно, а пара — другое. Календарь сообщает: такой-то день, такое-то число. А пара сообщает: какая это погода. Одна и та же дата в разных парах — это, скажем так, разные дни, хоть и под одним числом. Один и тот же год наступает для всех — а встречается с каждым по-своему.

Расскажу на живом примере, чтобы вы не держали это в голове отвлечённо. Сосед мой, торговец Чжао, года три назад притащил мне две бумажки. На одной был год его рождения, на другой — год рождения сына. «Смотри, — говорит, — тридцать лет разницы, а жизни у нас как две реки из одного болота. Я всю жизнь на рынке, а он в конторе сидит, бумаги перекладывает. Не понимаю, в кого он такой».

Я посмотрел не на годы — на пары. У Чжао в паре его года стояла ветвь, которая тянет к людям, к торгу, к разговору. А у сына ветвь совсем другая: сидит в земле и любит порядок, а не гомон. Говорю Чжао: «Сын твой не в тебя — и не надо, чтобы в тебя. У него своя погода. Ты его не переделывай, а поставь туда, где его погода работает». Чжао сперва обиделся, а потом перевёл сына из прилавка в учёт — и через полгода у того впервые сошлись книги. Теперь Чжао рассказывает мне при каждой встрече, что сам додумался.

Вот и весь секрет шестидесяти пар. Это не гадание, а различение. Пары — та самая запись погоды, которой не видно в обычном календаре.

ГОД ОДИН НА ВСЕХ, А КАРТА У КАЖДОГО СВОЯ.

Теперь — что понадобится от вас, чтобы карта посчиталась. Первое — день, месяц и год рождения. Это есть у всех, искать ничего не надо. Второе — час рождения, если вы его знаете. Вот тут многие удивляются: зачем час, неужели мало дня? Скажу прямо: мало. Час в этой записи — полноценный срез, целая четверть карты. Без него запись неполная, как дом без последней комнаты.

Но прежде чем вы побежите спрашивать у родных, в котором часу вас принесли, я объясню, как в этом ремесле делят день. Не на двадцать четыре доли, как по заводскому гудку, а на двенадцать. Каждая такая доля зовётся стражей и вдвое длиннее обычного часа. Двенадцать страж — двенадцать ветвей, по одной на каждую. Поэтому от часа рождения зависит, какая ветвь ляжет в последнюю пару вашей записи.

И тут я обязан признаться в одной своей ошибке, чтобы вы её не повторили. Сосед как-то попросил посчитать ему час, когда выкупать поросёнка, чтобы тот прижился и рос. Дело пустяковое, я взялся. Посчитал, назвал час. А ночью меня как обухом ударило: я спутал стражи. День у меня делится на двенадцать частей, а я посчитал, как по заводскому гудку, — на двадцать четыре. Ошибся на целую стражу и привёл соседа к закрытым воротам. Поросёнка, к слову, выкупили и без меня, и он прекрасно жил. А урок я запомнил крепче любой формулы: час — это не мелочь, и считать его надо тем счётом, каким положено.

ОШИБЁШЬСЯ НА СТРАЖУ — ПРИДЁШЬ К ЗАКРЫТЫМ ВОРОТАМ.

Вы спросите: а если час неизвестен и спросить уже не у кого? Отвечу честно, без утешений. Обещать, что «обойдёмся и без часа», я не стану: без него карта неполная. Но и пугаться не надо. Есть способ, которым я сам пользуюсь полвека, — проверка по жизни. О ней я скажу в конце, она у нас на всё одна: и час проверить, и весь расчёт.

Теперь самое приятное. Как именно дата превращается в восемь знаков — считать будет программа. Машине дают дату и час, она раскладывает время на четыре среза и подбирает каждому его пару — по тем же колёсам, по которым считали пять тысяч лет. Я видел, как она считает: у меня так быстро не выходило и в лучшие годы, когда счёты были новыми. Я в молодости переписывал шестьдесят пар ночами при керосиновой лампе и выучил их рукой, а не головой, — рука помнит дольше головы. Вам мучиться так не надо, и я вам этого не желаю. Считать будет машина — понимать будете вы. В этом вся разница между ремеслом и гаданием: гадание избавляет вас от размышления, ремесло — наоборот.

Но есть в этом переводе один камень, о который спотыкаются даже мастера. Час рождения. Считать его можно по-разному: по часам на стене или по солнцу, как оно встаёт над вашим городом. Одни мастера считают так, другие — иначе, и спор этот старше нас с вами. Я за полвека привык так: сверяю по жизни. И расскажу, почему.

Есть у меня старый друг, гонконгский мастер. Мы никогда не встречались — письма ездили между нами, а не мы друг к другу. Переписка наша началась в девяносто седьмом году, и первый же спор вышел у нас не о силах даже, а о часе рождения. Он считал одно, я — другое. Он мне писал: «У тебя час гуляет, значит, и счёт гуляет». А я ему отвечал: «Школы спорят веками. Я сверяю по жизни».

Спор этот тянулся четыре года. Четыре года писем, и в каждом — своя правда. Он приводил мне формулы, я ему — живых людей. Он сердился красивыми иероглифами, я смеялся и слал ему сушёные сливы — в Гонконг, с рынка на Идэ-лу.

А разрешилось всё так. Пришёл ко мне торговец, не из тех, кто спорит, а из тех, кто молча работает. У него было две карты в руках: одну посчитали по одному способу, другую — по другому. По первой выходило — можно действовать смело. По второй — беречься. И он спрашивает: «Мастер, так мне нырять в дело или нет?»

Я посмотрел на него, послушал, как он говорит, как за чашку берётся, — и понял: человек-то осторожный. Он и без всяких карт бережётся, продумывает каждый шаг. И говорю ему: «По одной карте ты смелый, по другой — бережёшься. А по жизни ты осторожный. Значит, в дело иди, но не один, а с товарищем, на которого можно опереться. Тебе не смелости не хватает — тебе опоры рядом».

Он так и сделал, и дело вышло. А я написал своему гонконгскому другу: «Спор наш не решается счётом. Он решается человеком». Тот ответил через две недели, коротко: «Согласен». С тех пор мы о формулах больше не спорили.

СПОР РЕШАЕТСЯ НЕ СЧЁТОМ, А ЧЕЛОВЕКОМ.

Отсюда и главное правило проверки — последнее и самое важное. Карту посчитали, теперь сверьте её с жизнью. Не наоборот. Если посчитанное расходится с тем, как вы живёте, не гните жизнь под бумажку: значит, бумажку не так прочли. Человек первичен, бумага вторична. Мой первый учитель, старый счетовод зернового склада, сказал мне в двадцать лет: «Верящий — плохой ученик. Проверяй». Я полвека проверяю — и вам советую то же. Посчитанная карта должна узнаваться: если в записи про вас вы не узнаёте себя, значит, где-то в переводе закралась ошибка — в дате, в часе, в счёте. Найдёте её — и запись встанет на место.

И вот теперь, когда карта лежит перед вами, я хочу предупредить об одной подмене, на которую люди попадаются чаще всего. Восемь знаков — это не приговор и не гадание. Они не говорят «тебе суждено» и не обещают «тебя ждёт». Они описывают материал, из которого вы сделаны, и погоду, в которую родились: вот тут у вашей местности река, тут болото, тут тропа на юг. Всё это правда о местности — и всё это не отменяет того, что дорогу выбираете вы. Двое смотрят на одну карту: один обойдёт болото, другой полезет напрямик. Болото не виновато — оно просто есть, оно нарисовано.

Поэтому я не прошу вас верить. Я прошу проверить: посчитайте свою запись, посмотрите на неё, сверьте с жизнью. Любопытному расскажу, недоверчивый проверит — обе половины в этом ремесле нужны одинаково. Любопытство — горючее, недоверие — тормоза. Без горючего не поедешь, без тормозов разобьёшься.

А что делать с посчитанной картой дальше — об этом отдельный разговор. Сначала в восьми знаках надо найти вас самих — того, кто в этой записи вы, и разобраться, из какой вы сделаны стихии и какая вокруг вас стояла погода. Это уже не расчёт, это чтение. И я покажу вам, с какой комнаты его начинают.

Считать будет машина. Понимать будете вы.